Валерия. Роман о любви - Юлия Ершова

— Знаешь, почему я дарю тебе это кольцо? — спросил Валерий.

— Нет!

— Нет? Не знаешь?

— Нет. То есть — да! Знаю — да. Потому что ты любишь прихвастнуть.

— Нет, — покачал головой Янович, — не угадала. Я думал, ты сообразительнее.

Они опять залились смехом.

— Всё просто, каждый день я хочу просыпаться рядом с тобой. Есть завтрак, который для меня сваришь ты. Возвращаться домой, где свили уют твои руки. — Лицо его сделалось резким, глаза серьёзными. — Но изменить прошлое — нельзя, не могу!

Лера захлопала ресницами и затаила дыхание. В её голове странным образом расползались и исчезали слова, только что произнесённые Валерой. Только два слова окаменели и сдавили виски: «хочу» и «не могу».

— Как это гнетёт, как мучает! — сказал он, сжимая её руки. — Но можно построить будущее, наше с тобой будущее. Пусть этот самый прекрасный и твёрдый в мире камень станет первым камнем нашего будущего. Где только «ты» и только «я», никакой фирмы, никаких дел. Ничего. Только мы с тобой. Рядом. Отшельники. — Щёки Яновича запылали, он никогда ещё не открывал свою душу, никому. — Я хочу дать клятву, и ты мне поверишь. Я клянусь, что люблю и живу тобой. И мы будем вместе. Навсегда. Вырастет дочь… Мы поженимся. Я делаю тебе предложение. Видишь? А теперь — твоя очередь. Клянись, что веришь, клянись, что будешь ждать. Клянись!

Лере казалось, что она подхватила грипп. Кровь закипала и стучала в висках, а руки и ноги холодеют.

— Клянусь… — произнесла она, с трудом выдыхая. Она больше не птица, она больше не Лера. Она просто его кровь, его сердце, его плоть. Она — это он.

Каждый из них знал, но не верил, что спустя пару часов наступит утро.

III

— Ну что? Мечтала или вспоминала? — ехидным голосом спросила Алла, дёргая подругу за рукав выцветшей куртки. Лера не смогла признаться, что она прожила своё любимое воспоминание.

— Да… Прости, Алла, задумалась, — ответила Лера спустя мгновение, когда стекло в её глазах размякло.

— Да уж, я тебя не будила. Но мы в двух шагах от цели. Надо и родителей вспомнить.

Лера кивнула и спросила подругу, изображая на лице озабоченность:

— А… Что-то Костя не приехал. Случилось что? Или работа?

— Я тебе сразу не сказала, ты рассеянная какая-то сегодня, жуть. Нашего Филиппа вчера похоронили. Костя был за главного, как всегда, ты же его знаешь. Всю жизнь такой — всё на себя взваливает и тянет потом, как вол.

— Филипп умер? Это наш Филипп? В тебя был влюблён всю жизнь. С первого дня занятий. Ужас какой! Помнишь, письма тебе писал? — встрепенулась Лера.

— Да. А мы с тобой читали и хихикали. Стыдно сейчас. Бедный Филя. Жалко его — бездарную жизнь прожил. Одно хорошо — недолго. Таланты в землю зарыл и солью посыпал…

— Алла… — произнесла Лера с укором в голосе.

— Что — Алла? Алла. Я правду говорю. Штаны на заводе просиживал. Работы никакой. Взял бы да за кордон подался, как все умники, или бы тут крутился. Так нет — патриот завода, жилы свои вытягивал, чтобы производство не остановилось. А завод всё равно лёг. И он вместе с ним.

— А мама как?

— Как — как?.. Как любая мать — от горя с ума сходит. Мне её больше Фильки жалко. Всю жизнь ему посвятила. Рубашечки крахмалила. Как за первоклашкой смотрела, конспекты проверяла.

— Поверить не могу.

— А придётся. У мужиков сорок — возраст критический. Кто с ума сходит, кто — в землю. Кто жён бросает или пить. А нашего Фильку жена выставила. Денег нет — какой из тебя муж? Он к матери вернулся, там и преставился.

Лера стала белее смерти и замедлила шаг.

— Не сутулься, Лера, — накалила тон голоса Алла. — Я заметила недавно, что ты к земле гнуться стала, зрелище уродливое. В руках себя держи.

Лера с трудом выпрямила спину, а её подруга продолжила:

— Костя без меня ездил. Пришёл поздно — мать его утешал. И сегодня ни свет ни заря подорвался, не ел даже, и к Фильке.

— Какой твой Костя чуткий, — промямлила Лера, стараясь поддержать разговор. — Повезло тебе, подруга.

Прядь Леркиных волос выбилась из косынки и белела теперь на солнце.

Алла задумалась и кивнула:

— Да уж, чуткий. Только я не замечаю. Некогда. Он в бумагах зарыт, и я зарыта. Он на телефонах, а я по кабинетам ношусь, проверяю, исправляю, сотрудники тупеют год от года. Домой придём — молчим, уже и говорить сил нет. До кровати доползём, я — в книгу, он — в телевизор. Вот и вся чуткость.

Дорога сузилась до ширины ручейка и упёрлась в дырявый забор кладбища. К холму из песка, насыпанному у входа, склонилась голая сосна и уронила уже с десяток шишек.

— Где потерялись мои почти десять лет? — сказала Алла, разглядывая сгорбленное дерево. — Через два года сорок. Вчера было тридцать. Не знаю. Помню только: разговоры… о бизнесе, о налоговой. И то суть перескажи — пяти минут хватит. А где остальное?

Лера пожала плечами и тоже посмотрела на сосну.

— Решила я остановиться, — сказал Алла, сжимая кулаки. — Хватит шить платья на голого короля. И сам бог велел… — Алла коснулась живота рукой.

Лера затаила дыхание, на глазах тут же выступили слёзы. Она обняла подругу и залепетала.

— Как же это здорово. Как здорово! Вот она — правда и смысл. Новая жизнь. Пробился росточек. — Белая прядь на её лбу вздрагивала, отставая от семенящего ритма слов. Улыбка Аллы потеплела, а её подруга, едва справляясь с дыханием, продолжала: — Вот оно счастье-то наше. Помнишь, как мы счастливы были? Аня родилась, Алька, потом Олечка. Как вместе гуляли, помнишь? Сюда приезжали. Мама со всеми тремя справлялась, а папа с ними на ковре гостиной… на четвереньках бегал. Помнишь? Костя ещё шутил — «детсадовский профессор»… Теперь наша жизнь переменится, я понимаю и вижу… — Подруги разрыдались на полную мощь и обнялись.

— Ма-а-а-а-а-а-а! Что случилось? — подбежал Алька. Его спутницы вытащили из ушей гремящие подушечки и уставились на мать и её подругу, рыдающих друг у друга на плече. Алька разорвал спаянный дуэт и встряхнул свою мать. Та обмякла и повисла у него на шее, продолжая лепетать:

— Какой же ты стал взрослый, сыночка, крепкий. А высокий! Весь в деда… И улыбка его. — Лера исцеловала своего ребёнка. Он захлопал длинными ресницами, теряя в материнской ласке свою командирскую стать.

— Опять мужика портишь сюсюканьями, — вмешалась Алла. Её глаза ещё блестели влагой, но голос уже обрёл прежнюю звенящую твёрдость. — Ну, что за остановка? Вперёд!

За кладбищенскую ограду они ступили вместе. Алька от матери более не отходил, вглядывался в её лицо, пытаясь разгадать тайну только что пролитых ею слёз. Его подруги взялись за руки и разглядывали надписи на могильных камнях. Алла молчала.